Неточные совпадения
В соседней бильярдной слышались
удары шаров, говор и смех. Из входной двери появились два офицера: один молоденький, с слабым, тонким
лицом, недавно поступивший из Пажеского корпуса
в их полк; другой пухлый, старый офицер с браслетом на руке и заплывшими маленькими глазами.
Он взмахнул рукою так быстро, что Туробоев, мигнув, отшатнулся
в сторону, уклоняясь от
удара, отшатнулся и побледнел. Лютов, видимо, не заметил его движения и не видел гневного
лица, он продолжал, потрясая кистью руки, как утопающий Борис Варавка.
Самгин видел, как за санями взорвался пучок огня, похожий на метлу, разодрал воздух коротким
ударом грома, взметнул облако снега и зеленоватого дыма; все вокруг дрогнуло, зазвенели стекла, — Самгин пошатнулся от толчка воздухом
в грудь,
в лицо и крепко прилепился к стене, на углу.
«
В сущности, это — победа, они победили», — решил Самгин, когда его натиском толпы швырнуло
в Леонтьевский переулок. Изумленный бесстрашием людей, он заглядывал
в их
лица, красные от возбуждения, распухшие от
ударов, испачканные кровью, быстро застывавшей на морозе. Он ждал хвастливых криков, ждал выявления гордости победой, но высокий, усатый человек
в старом, грязноватом полушубке пренебрежительно говорил, прислонясь к стене...
Самгин сквозь очки исподлобья посмотрел
в угол, там, среди лавров и пальм, возвышалась, как бы возносясь к потолку, незабвенная, шарообразная фигура, сиял красноватый пузырь
лица, поблескивали остренькие глазки,
в правой руке Бердников ‹держал› бокал вина, ладонью левой он шлепал
в свою грудь, —
удары звучали мягко, точно по тесту.
Все мне вдруг снова представилось, точно вновь повторилось: стоит он предо мною, а я бью его с размаху прямо
в лицо, а он держит руки по швам, голову прямо, глаза выпучил как во фронте, вздрагивает с каждым
ударом и даже руки поднять, чтобы заслониться, не смеет — и это человек до того доведен, и это человек бьет человека!
«Всё ли?» — думала она печально. Времени не стало бы стереть все ее муки, которые теперь, одна за другою, являлись по очереди, наносить каждая свои
удары, взглянув сначала все вместе ей
в лицо.
Но когда настал час — «пришли римляне и взяли», она постигла, откуда пал неотразимый
удар, встала, сняв свой венец, и молча, без ропота, без малодушных слез, которыми омывали иерусалимские стены мужья, разбивая о камни головы, только с окаменелым ужасом покорности
в глазах пошла среди павшего царства,
в великом безобразии одежд, туда, куда вела ее рука Иеговы, и так же — как эта бабушка теперь — несла святыню страдания на
лице, будто гордясь и силою
удара, постигшего ее, и своею силою нести его.
При каждом
ударе наказываемый, как бы удивляясь, поворачивал сморщенное от страдания
лицо в ту сторону, с которой падал
удар, и, оскаливая белые зубы, повторял какие-то одни и те же слова.
У Гани
в глазах помутилось, и он, совсем забывшись, изо всей силы замахнулся на сестру.
Удар пришелся бы ей непременно
в лицо. Но вдруг другая рука остановила на лету Ганину руку.
И сквозь кипящие боем ватаги пробился к Алеше Мокееву. Не два орла
в поднебесье слетались — двое ярых бойцов, самых крепких молодцов грудь с грудью и
лицом к
лицу сходились. Не железные молоты куют красное железо каленое — крепкорукие бойцы сыплют
удары кулаками увесистыми. Сыплются
удары, и чернеют белые
лица обоих красавцев. Ни тот, ни другой набок не клонится, оба крепко на месте стоят, ровно стены каменные.
В Дерпте
ударов по
лицу не получали, потому что дуэли официально преследовались, и дрались
в огромных кожаных шлемах.
Так дело шло до начала двадцатых годов, с наступлением которых, как я уже сказал и прежде, над масонством стали разражаться
удар за
ударом, из числа которых один упал и на голову отца Василия, как самого выдающегося масона из духовных
лиц: из богатого московского прихода он был переведен
в сельскую церковь.
Еще
удар чувствительному сердцу! Еще язва для оскорбленного национального самолюбия! Иван Парамонов! Сидор Терентьев! Антип Егоров! Столпы, на которых утверждалось благополучие отечества! Вы
в три дня созидавшие и
в три минуты разрушавшие созданное! Где вы? Где мрежи, которыми вы уловляли вселенную! Ужели и они лежат заложенные
в кабаке и ждут покупателя
в лице Ивана Карлыча? Ужели и ваши таланты, и ваша «удача», и ваше «авось», и ваше «небось» — все, все погибло
в волнах очищенной?
Много эти годы должны были принести ей невзгод и треволнений, мук и страданий, чтобы положить такие резкие черты безысходного отчаяния на это все еще до сих пор красивое, но с отупевшим от непрерывных
ударов судьбы выражением,
лицо. Когда-то роскошные волосы стали жидки и
в них даже пробивалась преждевременная седина. Теперь они были даже растрепаны и жидкими прядями падали на лоб.
Василий снова подбежал к ней, занес нож, чтобы повторить
удар, но она освободила из-под одеяла правую руку и схватилась за нож убийцы: два пальца ее правой руки упали на пол и кровь фонтаном брызнула
в лицо Василия.
Вдруг
в спальной раздались какие-то
удары и вслед за тем слова горничной: «Клеопатра Петровна, матушка, полноте, полноте!» Но
удары продолжались. Павел понять не мог, что это такое. Затем горничная с испуганным
лицом вышла к нему.
Опять
удар по
лицу, и Морок исчез
в сумерках, как страшное привидение.
— Слепо-ой? — протянула она нараспев, и голос ее дрогнул, как будто это грустное слово, тихо произнесенное мальчиком, нанесло неизгладимый
удар в ее маленькое женственное сердце. — Слепо-ой? — повторила она еще более дрогнувшим голосом, и, как будто ища защиты от охватившего всю ее неодолимого чувства жалости, она вдруг обвила шею мальчика руками и прислонилась к нему
лицом.
Едва только он выпрямился после того, как так позорно качнулся на бок, чуть не на целую половину роста, от полученной пощечины, и не затих еще, казалось,
в комнате подлый, как бы мокрый какой-то звук от
удара кулака по
лицу, как тотчас же он схватил Шатова обеими руками за плечи; но тотчас же,
в тот же почти миг, отдернул свои обе руки назад и скрестил их у себя за спиной.
По праздникам молодежь являлась домой поздно ночью
в разорванной одежде,
в грязи и пыли, с разбитыми
лицами, злорадно хвастаясь нанесенными товарищам
ударами, или оскорбленная,
в гневе или слезах обиды, пьяная и жалкая, несчастная и противная.
Он говорил тихо, но каждое слово его речи падало на голову матери тяжелым, оглушающим
ударом. И его
лицо,
в черной раме бороды, большое, траурное, пугало ее. Темный блеск глаз был невыносим, он будил ноющий страх
в сердце.
Лицо станового дрогнуло, он затопал ногами и, ругаясь, бросился на Рыбина. Тупо хлястнул
удар, Михаило покачнулся, взмахнул рукой, но вторым
ударом становой опрокинул его на землю и, прыгая вокруг, с ревом начал бить ногами
в грудь, бока,
в голову Рыбина.
По коридору бродили люди, собирались
в группы, возбужденно и вдумчиво разговаривая глухими голосами. Почти никто не стоял одиноко — на всех
лицах было ясно видно желание говорить, спрашивать, слушать.
В узкой белой трубе между двух стен люди мотались взад и вперед, точно под
ударами сильного ветра, и, казалось, все искали возможности стать на чем-то твердо и крепко.
Хомяк видел Митьку на Поганой Луже, где парень убил под ним коня
ударом дубины и, думая навалиться на всадника, притиснул под собою своего же товарища. Но
в общей свалке Хомяк не разглядел его
лица, да, впрочем,
в Митькиной наружности и не было ничего примечательного. Хомяк не узнал его.
Сквозь полку шлема проходила отвесно железная золоченая стрела, предохранявшая
лицо от поперечных
ударов; но Вяземский, из удальства, не спустил стрелы, а напротив, поднял ее посредством щурепца до высоты яхонтового снопа, так что бледное
лицо его и темная борода оставались совершенно открыты, а стрела походила на золотое перо, щегольски воткнутое
в полку ерихонки.
Оно произвело на Савина впечатление
удара по
лицу, но вместе с оскорблением, нанесенным ему этою женщиною циническим признанием, что она жила с ним исключительно из-за денег, он почувствовал, что письмо вызвало
в нем отвращение к писавшей его, хотя бы под диктовку мегеры-матери.
И он весело и самодовольно расхохотался прямо ему
в лицо своим широким, размашистым и неудержимым смехом. Полояров побледнел и даже зашатался от этого нежданного
удара.
Лицо его перекосила злостная судорога.
Но вот схватил он за складки еще одну серую шинель, повернув ее
лицом к месяцу, припал ухом к груди и, вскинув мертвеца на спину, побежал с ним, куда считал безопаснее; но откуда ни возьмись повернул на оставленное поле новый вражий отряд, и наскочили на Сида уланы и замахнулись на его ношу, но он вдруг ужом вывернулся и принял на себя
удар; упал с ног, а придя
в себя, истекая кровью, опять понес барина.
Горданов пришел, наконец,
в себя, бросился на Висленева, обезоружил его одним
ударом по руке, а другим сшиб с ног и, придавив к полу, велел людям держать его. Лакеи схватили Висленева, который и не сопротивлялся: он только тяжело дышал и, водя вокруг глазами, попросил пить. Ему подали воды, он жадно начал глотать ее, и вдруг, бросив на пол стакан, отвернулся, поманил к себе рукой Синтянину и, закрыв
лицо полосой ее платья, зарыдал отчаянно и громко...
Я боролся с Гезом. Видя, что я заступился, женщина вывернулась и отбежала за мою спину. Изогнувшись, Гез отчаянным усилием вырвал от меня свою руку. Он был
в слепом бешенстве. Дрожали его плечи, руки; тряслось и кривилось
лицо. Он размахнулся:
удар пришелся мне по локтю левой руки, которой я прикрыл голову. Тогда, с искренним сожалением о невозможности сохранять далее мирную позицию, я измерил расстояние и нанес ему прямой
удар в рот, после чего Гез грохнулся во весь рост, стукнув затылком.
Так же били 2-го, 3-го, 4-го, 5-го, 6-го, 7-го, 8-го, 9-го, 10-го, 11-го, 12-го, — каждого по 70
ударов. Все они молили о пощаде, стонали, кричали. Рыдания и стоны толпы женщин всё становились громче и раздирательнее, и всё мрачнее и мрачнее становились
лица мужчин. Но кругом стояли войска и истязание не остановилось до тех пор, пока не совершено было дело
в той самой мере,
в которой оно представлялось почему-то необходимым капризу несчастного, полупьяного, заблудшего человека, называемого губернатором.
Забору этому не было конца ни вправо, ни влево. Бобров перелез через него и стал взбираться по какому-то длинному, крутому откосу, поросшему частым бурьяном. Холодный пот струился по его
лицу, язык во рту сделался сух и неподвижен, как кусок дерева;
в груди при каждом вздохе ощущалась острая боль; кровь сильными, частыми
ударами била
в темя; ушибленный висок нестерпимо ныл…
Над ним наклонилась Палага, но он не понимал её речи, с ужасом глядя, как бьют Савку: лёжа у забора вниз
лицом, парень дёргал руками и ногами, точно плывя по земле; весёлый, большой мужик Михайло, высоко поднимая ногу, тяжёлыми
ударами пятки, чёрной, точно лошадиное копыто, бухал
в его спину, а коренастый, добродушный Иван, стоя на коленях, истово ударял по шее Савки, точно стараясь отрубить голову его тупым, красным кулаком.
Прошло минут пять тяжелого молчания, тоскливо нарушаемого хромым ходом будильника, давно знакомым и надоевшим: раз, два, три-три: два чистых
удара, третий с хриплым перебоем. Алмазов сидел, не снимая пальто и шапки и отворотившись
в сторону… Вера стояла
в двух шагах от него также молча, с страданием на красивом, нервном
лице. Наконец она заговорила первая, с той осторожностью, с которой говорят только женщины у кровати близкого труднобольного человека…
На Маришку посыпался град
ударов. Собравшаяся толпа с тупым безучастием смотрела на происходившую сцену, и ни на одном
лице не промелькнуло даже тени сострадания. Нечто подобное мне случилось видеть только один раз, когда на улице стая собак грызла больную старую собаку, которая не
в состоянии была защищаться.
А защита против всего этого была плохая, потому что, кроме ветхой прислуги, о которой было сказано выше, ночной погорелковский штат весь воплощался
в лице хроменького мужичка Федосеюшки, который, за два рубля
в месяц, приходил с села сторожить по ночам господскую усадьбу и обыкновенно дремал
в сенцах, выходя
в урочные часы, чтоб сделать несколько
ударов в чугунную доску.
Раздается
удар гонга, за занавесом стихает зал. Начинается веселая таинственная музыка. Мольер под нее захрапел. С шорохом упал громадный занавес. Чувствуется, что театр переполнен.
В крайней золоченой ложе громоздятся какие-то смутные
лица.
В музыке громовой
удар литавр, и из полу вырастает Лагранж с невероятным носом,
в черном колпаке, заглядывает Мольеру
в лицо.
Не подозревавший такой нравственной силы
в молодой женщине, Федор Дмитриевич считал ее самообманывающейся
в своем счастье и еще более страдал
в предвидении момента, когда повязка спадет с глаз несчастной графини и она
лицом к
лицу встретится с ужасной действительностью, способной убить ее как
удар молнии.
Фоме было приятно смотреть на эту стройную, как музыка, работу. Чумазые
лица крючников светились улыбками, работа была легкая, шла успешно, а запевала находился
в ударе. Фоме думалось, что хорошо бы вот так дружно работать с добрыми товарищами под веселую песню, устать от работы, выпить стакан водки и поесть жирных щей, изготовленных дородной и разбитной артельной маткой…
Мучительное горе, отражавшееся
в остановившихся глазах Ираиды Яковлевны, разлитое во всех, как бы окаменевших чертах ее красивого
лица, ясно говорило, что слезы, быть может, только облегчили бы для нее страшный
удар судьбы, но что не ими выражается то страшное душевное потрясение, которое испытывает человек при поразившем его истинном горе.
Громовый
удар, раздробившись у ног Волынского, не так ужаснул бы его, как появление этого
лица. От двусмысленных слов Липмана буря заходила
в груди; он вспыхнул, и — слово бездельник! было приветствием обер-гофкомиссару, или обер-гофшпиону.
В жару схватки рукопашной он один отшатнулся от своих; лейбшицы его убиты или переранены. Трое шведов, один за другим, нападают на него. Могучим
ударом валит он одного, как сноп, другому зарубает вечную память на челе; но от третьего едва ли может оборониться. Пот падает с
лица его градом; мохнатая грудь орошена им так, что тяжелый крест липнет к ней.
Ошеломленный неожиданностью и болью, не
в силах подняться, Андрей Иванович беспомощно протягивал руки и пытался защищаться.
В глазах у него замутилось. Как
в тумане, мелькнуло перед ним широкое
лицо Картавцова, от его
удара голова Ляхова качнулась
в сторону. Андрей Иванович видел еще, как Ляхов бешено ринулся на Картавцова и сцепился с ним, как со всех сторон товарищи-подмастерья бросились на Ляхова…
Удар пришелся
в нос.
В голове у Андрея Ивановича зазвенело, из глаз брызнули слезы; он отшатнулся и стиснул ладонями
лицо. Сильные руки схватили его за борты пиджака и швырнули на пол. Ляхов бросился на упавшего Андрея Ивановича и стал бить его по щекам.
«Рррбуу», — рычал князь, закусив ковер и глядя на жену столбенеющими глазами;
лицо его из багрового цвета стало переходить
в синий, потом бледно-синий; пенистая слюна остановилась, и рычание стихло. Смертельный апоплексический
удар разом положил конец
ударам арапников, свиставших по приказанию скоропостижно умершего князя.
Наутро мы приехали
в Харбин. Здесь настроение солдат было еще более безначальное, чем на позициях. Они с грозно-выжидающим видом подходили к офицерам, стараясь вызвать их на столкновение. Чести никто не отдавал; если же кто и отдавал, то вызывающе посмеиваясь, — левою рукой. Рассказывали, что чуть не ежедневно находят на улицах подстреленных офицеров. Солдат подходил к офицеру, протягивал ему руку: «Здравствуй! Теперь свобода!» Офицер
в ответ руки не протягивал и получал
удар кулаком
в лицо.
Я умышленно сделал веселое
лицо и, сняв фуражку, замахал ею. Этот маневр достиг цели. Мои спутники стали грести энергичнее. Лодка пошла быстрее. Теперь уже чудовища не было видно. Слышно было только, как волны с грохотом разбивались о берег. Сюркум молча выдерживал их
удары. Волны с бешенством отступали назад, чтобы собраться с силами и снова броситься
в атаку. Ветер вторил им зловещим воем.
Приняв этот новый
удар судьбы с стоическим спокойствием и ухаживая от нечего делать за княгиней, барон мысленно решился снова возвратиться
в Петербург и приняться с полнейшим самоотвержением тереться по приемным и передним разных влиятельных
лиц; но на этом распутий своем он, сверх всякого ожидания, обретает Анну Юрьевну, которая,
в последние свои свидания с ним, как-то всей своей наружностью, каждым движением своим давала ему чувствовать, что она его, или другого, он хорошенько не знал этого, но желает полюбить.
Но мигом она вскочила с места и, вся раскрасневшись, вся
в слезах, бросилась мне на шею. Щеки ее были влажны, губки вспухли, как вишенки, локоны рассыпались
в беспорядке. Она целовала меня как безумная, целовала мне
лицо, глаза, губы, шею, руки; она рыдала как
в истерике; я крепко прижалась к ней, и мы сладко, радостно обнялись, как друзья, как любовники, которые свиделись после долгой разлуки. Сердце Кати билось так сильно, что я слышала каждый
удар.